Вернувшись с промысла, баргузинские охотники обычно обсуждают с домочадцами результаты охоты. Решается, например, вопрос: наш или не наш был упущенный соболь. Если приходят к выводу, что не наш, то и вина с неудачливого охотника снимается. Так вот и я думаю: мои ли были медведи, с которыми приходилось встречаться? А встреч было несколько.
ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ. В ранней юности, когда мальчишек так манят дальние путешествия, мы с другом отправлялись в двух-трехдневные походы вверх по небольшим речкам, до самых их истоков. Возвращались страшно усталыми и голодными, выслушивали ворчание родителей, несколько дней сидели дома. Но, как только восстанавливались силы, нас неудержимо тянуло новое путешествие, причем уже за тот предел, которого мы достигли в прошлый раз. Обычно это были пешие маршруты. Но на этот раз мы отправились со знакомым шофером в машине. Доехали до нагорья, с которого начинаются реки Кама и Вятка.
В верховьях мелких речек - многочисленных притоков Камы и Вятки — у плотин небольших прудов стояли водяные мельницы. В этих местах пожары уничтожили спелые и перестойные хвойные леса, а по гарям развились березовые молодняки. Среди этой чащобы были расчищены узкие поля прихотливой конфигурации, на которых местные жители высевали овес. Вот на такие-то поля мы и вышли. В сплошных стенах березняка, обрамляющих поля, были видны проходы, которые полностью соответствовали форме зверя в фас. Было видно, что именно здесь медведи выходили на овес и ползли, загребая лапами приспевающие кисти. На измятых посевах кое-где виднелись большие кучи полупереваренного овса, исторгнутые из утробы зверей. Старый профессор охотоведческого факультета, студентом которого я стал позднее, говорил, что, глядя на такую кучу, нельзя не испытывать уважения к ее хозяину.
Березняк вокруг полей был настолько тонок, что соорудить лабаз на таких опорах было невозможно. Мы выбрали на выступах березовых зарослей два места с хорошим обзором и пошли на ближайшую мельницу, чтобы предложить мельнику помочь нам организовать охоту и спасти его овсы. Тот же сам не захотел связываться с серьезным зверем и послал нас в ближайшую деревушку к знаменитому медвежатнику.
Медвежатник оказался маленьким, тщедушным человечком со слезящимися глазками. Он был в подавленном состоянии, охоту на медведей забросил. И все потому, что последний, сороковой, медведь чуть его не задавил. Выручила собака - отвлекла медведя, охотник успел перезарядить ружье и пристрелил зверя. Эту любимую собаку зимой задрали волки, что окончательно привело охотника в такое унылое состояние. Естественно, что с нами он не пошел. Мы одни направились на выбранные днем места на овсах, залегли недалеко друг от друга на краю выступов березняков, выбирая наилучший сектор обстрела и учитывая видимые медвежьи ходы. Меня вскоре сморило, и я заснул. Проснулся неожиданно. Было тихо. Кое-где неподвижно стояли клочья тумана, а напротив меня тонкой струйкой поднимался вверх пар. Я подошел к этому месту. Парила большая куча свежих медвежьих экскрементов. Мирно проспал я своего медведя...
ВСТРЕЧА ВТОРАЯ. Уже будучи охотоведом, работал я на Чукотке. Чаще всего приходилось совершать пешие переходы, так как там это наиболее планируемый способ передвижения. Ходил я чаще всего один, имея при себе лишь малокалиберную винтовку ТОЗ-17 и минимум продуктов. Это давало ощущение легкости, свободы, побуждало к движению и обостряло наблюдательность. Мне стали понятными насмешки чукчей над величиной рюкзаков русских охотников. На их взгляд, наша поклажа всегда была непомерно велика. Они же брали с собой всего несколько вяленых оленьих кишок, наполненных жиром, похожих на сосиски, только очень сморщенные. Такая сосиска, разогретая в огне костра, и кружка чая — все их питание. В те годы развивался очередной этап культурного освоения Чукотки, связанный с использованием самолетов АН-2, или, как их любовно называли, «Аннушками». Я работал в «Чукотторге», где меня предпочитали держать в конторе на отчетности, экономя на командировочных. Но на этот раз мне повезло, получил разрешение отправиться на полевые работы по обследованию песцовых нор за счет охотустроительной экспедиции.
В пеший маршрут из дома я вышел в моросящий дождь, миновал перевал и вышел в долину нужной реки. В узкой скалистой пойме висела густая сырость. На второй день пути почувствовал, что хорошо простудился. Решил сделать остановку, как следует прогреться у костра, выспаться. Но не мешало бы и сытно поесть. Словно читая мои мысли, прямо за моей спиной плюхнулась в заводь краснозобая гагара. Все остальное произошло автоматически. Убитая наповал птица бесформенным клубком, увлекаемая круговым течением, медленно поплыла к моему берегу. На первый взгляд глубина была небольшой, но мои ноги легко ушли в песок, и я погрузился в воду по грудь. Все же схватив птицу, выбрался на берег и поспешил на каменистую косу, на которой росли тундровые ивы и березы. Достав запасные спички, которые хранил в футляре от насадочной линзы для фотоаппарата, разжег костер. Гагару: варил в банке из-под сухого молока. Когда варево было готово, я выпил весь горячий бульон, съел все мясо, которое показалось мне особенно вкусным. После этого я почувствовал прилив бодрости и уверенности в своих силах и решил, что самое лучшее для меня в этой ситуации — выйти к морю, до которого оставалось не более 20 километров.
Бодро дошагал я вдоль реки до самого берега моря. На прибойном гравии развел из плавника костер в свой рост и, когда он прогорел, на его место навалил кучу сухой морской капусты. Зарывшись в эту перину, я мгновенно погрузился в глубочайший сон и проснулся только на следующее утро.
Между скалистыми горами и морем виднелась пологая сопка, на ней могли быть песцовые норы. На вершине этой сопки я заметил двух молчаливо сидевших чаек. Я прямо направился к ним, при моем приближении они с тихим хорканьем отлетели в сторону и молча наблюдали за иной. Уже издали были видны проплешины выброшенной из нор земли. Подойдя к тому месту, где седели птицы, я нашел мертвого молодого песца. Норы были жилые, но их обитатели ничем себя не обнаруживали. Других нор поблизости не было. Я продолжил свой маршрут. Наломав ноги по тундровым кочкам, перейдя реку, стал я искать место для ночлега, бредя по урезу воды. С мыса сорвалась стайка гаг. Я вышел за этот мыс, взглянул вдаль и увидел два шара, катящихся вверх по пологому склону. Это были медведи! Они, конечно, не слышали и не видели меня, а отреагировали на взлетевших птиц. Пройдя немного дальше, я нашел остатки разложившейся нерпы, чем и лакомились звери. Надеясь, что медведи вернутся, я залег в первую небольшую ложбинку и оказался прав — они вскоре вернулись к своему неоконченному ужину. Расстояние между нами было довольно большим, но ближе подобраться было невозможно. В надежде сначала ранить животное, я решил рискнуть и, тщательно прицелившись, выстрелил. Медведи встревожились. Один поднялся на задние лапы и начал внимательно всматриваться в мою сторону, другой, сделав несколько прыжков, улегся, перевернулся на спину и начал раскачивать передней лапой заднюю. Я замер, не спуская с них глаз. Вскоре и первый медведь улегся, положив голову на передние тапы. Немного выждав, я спустился под берег и начал подкрадываться к зверям.
Приблизившись к ним, я осторожно взобрался по обрыву. Один медведь был от меня метрах в десяти, продолжал качать лапу, другой лежал чуть дальше, головой ко мне. Его большая лобастая голова заслоняла все тело. Я, лежа, приложил винтовку к плечу и выжидал. Ближний медведь учуял меня, сел, открыл пасть, на желтых зубах была видна пена. Он качал головой, издавая хрипящие звуки. Я направил на него винтовку и ждал. Он встал на все четыре ноги, сделал несколько шагов и улегся ближе к другому медведю. Я снова спустился под обрыв, чтобы поближе подкрасться к ним сбоку. Когда же выбрался на обрыв, то зверей на старом месте уже не было, они шли по склону пологой сопки.
Я вернулся на прежнее место, но зря прождал до темноты — медведи так и не вернулись. На рассвете, собирая плавник для костра, я увидел бредущего вдоль береговой дуги мне навстречу медведя. Я поднялся на береговой обрыв, залег на его краю, чтобы дождаться здесь медведя и выстрелить в него сверху. Зверь не появлялся. Мелькнула мысль, что он заметил и обошел меня. Я повернул голову... медведь шел по тропке, низко опустив голову и жуя тоненькую зеленую травинку, как это делает иногда в задумчивости человек. Я перебросил винтовку и выстрелил, целясь ему между левой лопаткой и шеей. Медведь рявкнул, подскочил, повернувшись в сторону моря. Теперь он стоял ко мне правым боком. Спешно перезаряжая винтовку запасным патроном, я заметил, что прицел стоял на риске 250 м и поэтому с первого раза я промахнулся. Зверь был от меня не далее десяти метров. Я выстрелил второй раз, целясь в медвежье сердце. Зверь запрыгал на одном месте, издавая отрывистые глухие звуки. Лишь через какое-то время, едва справившись со своими возбужденными нервами, повесив винтовку на плечо, я подошел к медведю. Он лежал в позе отдыхающего животного, только глаз был закрыт. Поняв, что зверь убит и что одному мне не разделать тушу, я поспешил в поселок за помощью. Местные охотники снарядили вельбот, и мы быстро приплыли к моей добыче.
Разделывали охотники тушу быстро, слаженно ворочая ее веревкой. Часть мяса мне удалось раздать немногочисленному русскому населению поселка. Череп я положил на крышу конторы, надеясь потом выварить его и очистить, но плохо знал чукотских собак. Они ночью умудрились стащить его и так обглодать, что он уже не был пригоден для экспоната. Шкуру, по совету одного местного русского долгожителя, привязал к тросу и длинным шестом по отливу затолкал в море, чтоб там ее очистил зоопланктон. Одного не учел - сила приливов и отливов непостоянна. Утром я увидел, что в набегавших морских волнах скачет с десяток собак. Они добрались до шкуры и разделали ее в клочья. Вот так ничего и не осталось от моего медведя, кроме этих воспоминаний.
Дальнейшую часть маршрута я прошел без особых приключений. Местный охотник по имени Келлы проставил на моей карте с достаточной точностью все места норения песцов, хотя карта имела только контур береговой линии и схему рек. Мне осталось только обойти эти места и проверить норы на заселенность.
ВСТРЕЧА ТРЕТЬЯ. Был конец мая. Прибрежные луга покрылись нежной зеленью, на которой отъедались медведи, о чем явствовал их помет, состоящий из травы. Я, мой попутчик - охотовед охотустроительной партии — и молодая гончая собака шли вверх по речке с ласковым названием.
Низкие берега речки были обрамлены бордюром ивняка, через который просматривались и река, и отмели. Мы вышли на большой девственный песчаный пляж. На мелком ровном песке были видны четкие отпечатки следов. Походив по песку, мы поняли, что вперед, нас, также вверх по реке, шли медведица с двумя медвежатами и росомаха с семейством. Росомашье семейство двигалось вдоль коренного берега, а медвежье — вдоль уреза воды. След взрослой росомахи по размеру не отличался от следов медвежат, и при беглом взгляде их можно было легко спутать. Мы шли по тропинке то луговинами, то по куртинам лесов, вплотную подходящим к реке, посматривая на следы. Видя только мелкие следы, мы думали, что медведица ушла от реки, а впереди идет только росомашье семейство. Выйдя из-за очередного поворота, нырнув перед этим в перелесок, мы опять вышли на пляж, заканчивающийся узкой песчаной косой, соединявшейся с большим островом, который образовался на завале из плавника. Мы были уже в центре косы, когда собака побежала к острову. Лай ее был незлобен, а шерсть только чуть-чуть приподнялась на загривке. В ивняке виднелись три спины. Хребты у них были темно-бурого цвета, а бока покрыты более светлой шерстью, как это бывает на шкурах росомах. Я раскрыл фотоаппарат в надежде сделать уникальный кадр - росомахи с детенышами. Но еще не успел поднять фотоаппарат к глазам, как над кустами поднялась громадная морда медведицы. Он оскалила желтые зубы, одним прыжком выпрыгнула из кустов на песок, причем опустилась на три лапы, а правой сделала такой выразительный жест, который мог означать только одно: «Подите прочь!». Ноги стремительно понесли нас в обратном направлении. Собака бежала ближе к воде, я – по середине пляжа, а мой спутник трещал кустами. Я бежал, то оглядываясь, то раскрывая ружье, чтоб перезарядить его картечью, то закрывал снова, чтобы выстрелить в последний момент. Медведица бежала за нами, преследуя поочередно всех троих. Наконец, оглянувшись в последний раз, я не увидел ни спутника, ни медведицы. Остановившись, я позвал друга, мы быстро перезарядили ружья и бросились вдогонку, но вскоре потеряли следы.
Через месяц я снова проходил по этим местам, но видел только след одинокого небольшого медведя. Животные переместились в другие угодья.
ВСТРЕЧА ЧЕТВЕРТАЯ. Я поднялся на один из отрогов Баргузинского хребта. Мой спутник – трехмесячный щенок лайки — вдруг забеспокоился и потянулся вперед. Он учуял утку с выводком, спускающуюся по тропке в распадок. Там, видимо, было озер, как раз такого типа, какие мне нужно, было осмотреть. Я попридержал щенка и, пока он принюхивался к незнакомому и неприятному запаху, дал возможность спокойно уйти этому позднему и в столь необычном месте выведшемуся выводку. Перевальная тропа вскоре исчезла, и я пошел по дну распадка... На росистой траве небольших полян были вредны следы медведей. Они шли впереди меня и в этом же направлении. Встречались перевернутые и тщательно обследованные коряги и обломки деревьев. Медведи лакомились насекомыми и их личинками.
Вскоре я вышел к концу распадка. Пройдя по тропе несколько шагов, натолкнулся на избушку. Ее, видимо, построил сборщик кедровых шишек. Вернувшись на исходную тропку, я повернул направо. И в этот момент сзади в ивовых кустах раздался шум, похожий на тихий взрыв. Я резко обернулся - на меня галопом мчался медведь. Вот он уже приблизился на расстояние, достаточное для завершающего броска. Открылась звериная пасть, сверкнули белизной зубы. Я решил стрелять по глазам, чтобы успеть прыгнуть в сторону. Щелкнул курок ружья, зверь резко повернулся и таким же галопом по своему старому следу помчался в ивняк. Я зарядил ружье пулей и пошел по медвежьему следу. Звери прямым ходом ушли вверх по распадку, и вскоре я потерял их следы.
Мне тяжела стала бродячая жизнь, и дамокловым мечом нависла угроза возвращения чахотки. Я устроился зоотехником во вновь открываемый павильон «Охрана природы» на ВДНХ. Планы были большие и светлые. Помещения выделили временные и ветхие. Постоянный подогрев их не разрешался, что сразу же вынудило отказаться от многих интересных экспонатов. Но к открытию павильон оформили сносно. За зайцев сошли кролики породы серый великан, временно взятые в павильоне «Кролиководство и звероводство». Между тем заповедники продолжали высылать живые экспонаты и среди прочих привезли маленького медвежонка, которого как-то само собой назвали Машкой. Медвежонка поместили во временную крытую сверху вольеру, обтянутую в один ряд сеткой. Денег нам давали мало, но если побегать по павильонам и ресторанам, то можно было достать такие корма, которые за официальные деньги купить было невозможно. Медвежонка вдоволь поили молоком, которое брали в павильоне «Крупный рогатый скот», и объедками из ресторанов.
Рабочим платили низкую зарплату, и поэтому большого выбора в приеме на работу для обслуживания зверей у нас не было. Я как-то заметил, что у одного рабочего быстро рвется халат и он постоянно в грязи. Человек этот был, что называется, шустрый и умудрялся ходить на территорию в любое время через закрытые двери, причем проявлял завидную активность. Вместе с тем медвежонок часто был в возбужденном состоянии. Оказалось, что в мое отсутствие рабочий залазил в вольеру и перед публикой устраивал показательные бои.
Между тем время шло, планы и надежды рушились, медвежонок рос и держать в этих условиях взрослеющего и неуравновешенного медведя становилось все труднее. Его мгновенная реакция на необычные явления была непредсказуема и могла варьировать от приступов «медвежьей болезни» до опасных, агрессивных движений. Наступала осень. С холодами стало труднее обслуживать животных и по возможности от них нужно было избавляться.
На октябрьские праздники мы с женой пришли проверить животных. Было пасмурное утро. На территории выставки было пустынно. Я открыл вольеру и выпустил медвежонка погулять, чтобы затем взять его на поводок. Раньше мы это делали постоянно, иногда даже отпускали без поводка. Когда Машка была в спокойном состоянии или, наоборот, в подавленном, то все обходилось. В этот раз она была очень беспокойна и сунулась ко мне со своей медвежьей жалобой. Я невольно поддался этому настроению и совершенно неожиданно для себя оказался лежащим на спине. Мягкая тяжелая туша навалилась на мою больную грудь, и я, не испытывая страха и боли, задохнулся и потерял сознание, когда же очнулся, увидел убегающую медведицу с сидящей на ней верхом женой...
